Инструменты пользователя

Инструменты сайта


снегов_штейн_сергей_александрович_иосифович

Различия

Здесь показаны различия между двумя версиями данной страницы.

Ссылка на это сравнение

Both sides previous revision Предыдущая версия
снегов_штейн_сергей_александрович_иосифович [2014/06/18 08:49]
ram3ay [Снегов (Штейн) Сергей Александрович (Иосифович)]
снегов_штейн_сергей_александрович_иосифович [2014/06/18 08:51] (текущий)
ram3ay [Фотоархив]
Строка 1: Строка 1:
 +====== Снегов (Штейн) Сергей Александрович (Иосифович) ​ ======
 +{{ :​snegov001.gif?​200|}}
 +
 +**Годы жизни:​** 1910-1994
 +
 +**Место рожд.:​** г. Одесса
 +
 +**Образование:​** Одесский Государственный ун-т (физико-математический
 +факультет)
 +
 +**Годы ссылки:​** 1939-1954
 +
 +**Обвинение и приговор:​** Арестован 03.06.1936 г. Приговор ​ Высшей Военной Коллегии Верховного Суда
 +СССР - 10 лет ИТЛ.
 +
 +**Род деятельности** журналист,​ писатель.
 +
 +**Места ссылки** Норильлаг,​ Норильск.
 +
 +===== Биография =====
 +Снегов Сергей Александрович (Штейн Сергей Иосифович) родился в Одессе 5 августа 1910 года. Его отец Козырюк Александр Исидорович,​ полугрек-полунемец,​ большевик-подпольщик,​ а в 20-е годы - заместитель начальника Ростовского ЧК, оставил семью, когда будущий писатель был еще маленьким. Его мать, Зинаида Сергеевна,​ вторично вышла замуж за одесского журналиста Иосифа Штейна,​ который сыграл в судьбе Сережи огромную роль. Именно он настоял на том, чтобы мальчик,​ в свое время исключенный из второго класса гимназии,​ в 12 лет стал шестиклассником рабочей школы. Однако время и судьба подкинули юному одесситу поразительные выверты:​ школа надоела,​ и, выкрав документы,​ он поступает в одесский физхим на физический факультет. Но физика соседствует в его сердце с философией,​ его теоретические работы привлекают к себе внимание,​ и в 21 год специальным приказом наркома просвещения Украины,​ продолжая учиться на физфаке,​ он назначается на должность доцента кафедры философии. Перед ним открываются блестящие перспективы,​ но при проверке в его лекциях обнаружено отступление от норм марксизма-ленинизма.
 +
 +Философию приходится оставить. Остается физика. Будущий писатель переехал в Ленинград,​ работал инженером на заводе "​Пирометр"​. Но в 1936 году его арестовывали и отправили в Москву. Готовилось новое большое дело: три друга, три молодых и очень перспективных ученых,​ дети видных и разных родителей (революционер с дореволюционным стажем,​ известный меньшевик,​ соратник Дана, и один из лидеров партии правых эсеров) соединились для того, чтобы разрушить власть,​ которая дала им путевкув в жизнь. Один из обвиняемых сломался,​ впоследствии сошел с ума и умер в лагерях. С другим будущий писатель был почти не знаком. И, возможно,​ всех троих спасло то, что Сергей Снегов так и прошел отказником,​ не наговорил на себя, хотя - редчайший случай - провел в камерах Лубянки 9 месяцев. Но так или иначе, открытого процесса не получилось. И в 1937 году, получив по решению Высшей Военной Коллегии Верховного Суда СССР (прокурор - Вышинский,​ судья - Никитченко,​ будущий главный советский судья на Нюрнбергском процессе) 10 лет лагерей,​ Снегов отправился по кругам ада: Бутырки,​ Лефортово,​ Соловки,​ Норильск… О своем детстве и молодости он рассказал в автобиографических произведениях,​ многие из которых до сих пор не напечатаны.
 +
 +В 1952 году в Норильске он знакомится со своей второй женой, приехавшей в Заполярье с мужем, военным финансистом,​ которого,​ впрочем,​ она оставила вскоре после приезда. За связь с ссыльным молодую девушку (она младше Снегова на 17 лет) исключили из комсомола,​ выгонали с работы,​ в управлении НКВД ей предлагали отдельное жилье, которого офицеры ждали по нескольку лет, только для того, чтобы заставить ее уйти от человека,​ которого она полюбила. Но Галя стояла насмерть. Между тем в Норильске происходила чистка:​ после уже подготовленного процесса врачей-убийц город собирался принять евреев,​ высланных из столиц. Чтобы очистить место, ссыльных,​ заведя новое дело, либо расстреливали,​ либо давали новые сроки и готовили к отправке в лагеря на побережье Ледовитого океана и на острова в Белом море, что фактически тоже являлось казнью,​ только медленной. Снегова должны были отправить на Белое море. Узнав об этом, Галя настояла на официальном браке, хотя в той ситуации это было равнозначно смертному приговору,​ поскольку она автоматически становилась членом семьи врага народа,​ однако через три месяца после регистрации их брака умирает Сталин...
 +
 +Примерно в это время стало ясно, что из трех дорог, которые открывались перед разносторонне одаренным юношей,​ осталась только одна - писательская. Дело в том, что одну из его научных работ, посвященную процессу производства тяжелой воды, главный инженер Норильского металлургического комбината Логинов увез в Москву,​ и она попала на стол Мамулову,​ заместителю Берии, курировавшему ГУЛАГ. Интерес врага народа к запретной теме вызвал у бдительного чекиста подозрение,​ что все это делается для того, чтобы передать секреты Советского Союза Трумэну. И, вернувшись из командировки,​ главный инженер вызвал к себе писателя,​ запер дверь кабинета и сказал:​ "​Пей,​ сколько влезет,​ баб люби, сколько сможешь,​ но науку оставь. Пусть они о тебе забудут. Я сам скажу, когда можно будет вернуться"​. И он сказал,​ только разрешение это запоздало - к тому времени дальнейшая дорога была определена:​ литература.
 +
 +Но и литературная судьба Снегова не была гладкой. Если даже в силу обстоятельств он не всегда мог говорить правду (в его семье было уже двое маленьких детей),​ то он и никогда не лгал. Если можно было молчать,​ он молчал,​ когда молчать было нельзя,​ он говорил правду. Его вызывали в обком и Комитет Государственной Безопасности,​ предлагая подписать письма,​ осуждающие Пастернака и Даниэля и Синявского - он отказался. К тому же в одной из его первых повестей "​Иди до конца"​ есть сцена, где герой слушает "​Страсти по Матфею"​ Баха и размышляет о Христе. Профессор Боннского университета Барбара Боде в своем ежегодном обзоре советской литературы,​ среди других авторов разбирая и Снегова,​ имея в виду эту сцену, заявила,​ что русские реабилитируют Христа. Литературка ответила "​подвалом"​ "​Проверь оружие,​ боец"​. На очередную реплику Боде эта же газета разразилась разгромной статьей "​Опекунша из ФРГ"​. Снегов попал в "​ченые"​(чрезвычайно ненадежные) списки. Его перестали печатать. Не от хорошей жизни писатель,​ по- прежнему не желающий лгать, ушел в фантастику. Его первый роман "​Люди как боги"​ отвергли подряд четыре издательства. И все же именно фантастика,​ переведенная впоследствии на 10, если не больше,​ языков,​ принесла писателю известность,​ далеко выходящую за пределы его страны.
 +
 +
 +===== Фотоархив =====
 +{{:​snegov002.jpg?​200|:​ в файле}} {{:​snegov003.jpg?​200|:​ в файле}} {{:​snegov004.jpg?​200|:​ в файле}}
 +===== Творчество =====
 +Снегов С. А. Язык, который ненавидит. - М. : Просвет,​ 1991. - 253 с. - (Преступление и наказание в мировой практике). ​
 +  
 +КОРОЛЬ,​ ОКАЗЫВАЕТСЯ,​ НЕ МАРЬЯЖНЫЙ...
 + 
 +Мой сосед по бараку,​ Сенька Штопор,​ в прошлом грабитель и шебутан,​ а ныне — усмиренный — слесарь пятого разряда на металлургическом заводе,​ обратился ко мне с просьбой:​
 +— Серега,​ устрой мою маруху в вашем цеху. Доходит девка на общих. Сколько я денег на нее истратил,​ старшему нарядчику сапоги справил — не помогает! Будь человеком,​ понял!
 +Человеком я был, хоть и не мог этого доказать с математической строгостью. И устроить в тепло женщину,​ истомившуюся на общих работах,​ тоже мог. Но, хорошо зная Сеньку,​ я колебался:​ многие признаки показывали,​ что, слесарничая на заводе,​ он не забывал и своей старой специальности.
 +— Да ты не сомневайся!— зашептал Сенька.— Стану я тебя подводить?​ Где жру, там не гажу — закон! Я уточнил характеристику его марухи:​
 +— Сколько лет? Где живет? Что умеет? Как работает?​ Он дал на все вопросы исчерпывающие ответы:​
 +— Годков — двадцать один, сок, понял! Все умеет, говорю тебе, такой бабы еще не бывало. И насчет производственного задания не беспокойся,​ не подведет!
 +Я сказал:​
 +— Ладно, что смогу, сделаю. Вечером дам ответ. Сенька шел со мной на развод и — для силы — снабжал дополнительной информацией:​
 +— Ляжки у нее — молоко с кровью. Налитые — озвереешь! На одной надпись до этого самого дела: «Жизнь отдам за горячую...» На другой:​ «Нет в жизни счастья!»
 +— Иди ты!— не выдержал я. Он забожился:​
 +— Сука буду! Век свободы не видать!
 + 
 +
 +Наверное,​ мне не надо было вводить Сенькину маруху в наш работящий коллектив. Но я не сумел отказать Сеньке. Мы с ним уже не раз «ботали по душам»,​ выясняя то самое, о чем печалились надписи на ляжках его подруги — есть ли в мире счастье?​ Сеньку счастье определенно обходило. Оно лишь отдаленно и лишь в раннем детстве общалось с ним, а верней «прошумело мимо него, как ветвь, полная цветов и листьев»,​ по точной формуле одного из моих любимых писателей,​ сказанной,​ правда,​ по совсем другому поводу. Сенька Штопор вспоминал свое детство,​ как некий земной филиал рая — чистый домик, цветущий садик, речка в камышах,​ голуби на крыше, хмурый работящий отец, добрая хлопотливая мать, две сестры... Впрочем,​ воспоминания были не отчетливы — прекрасные картинки в тумане. Зато изгнание из рая запомнилось отчетливо и навсегда — люди в кожанках,​ оцепившие дом, неистово рвущийся из чьих-то рук отец, зло рыдающая мать, рев двух коров, вытаскиваемых из хлева, ржание уводимой куда-то лошади... Отец пропал года на три или четыре,​ да и вернулся не на радость — через несколько лет снова забрали — и уже навсегда.
 +— Началось раскулачивание,​ припомнили бате, что озорничал в гражданскую в какой-то банде,​— говорил Сенька.— Мать и меня с сестрами,​ натурально,​ сослали,​ только я, не будь дурак, не захотел надрываться в уральском городке,​ куда нас привезли. Уже через три месяца дал деру. Сперва промышлял по мелочам,​ кое-как жил, потом пристал к Ваннику,​ может, слыхал,​ тот пахан был, мы звали его не иначе, как Олегом Кузьмичем... Ну, и поволокло по кочкам,​ такая выпала судьба.
 +— Пошел по стопам отца,​— подытожил я его исповедь.
 +— Да нет же, батя воевал,​ а я промышлял. Олега Кузьмича вскорости разменяли,​ а мы разбежались каждый в особицу. Ничего,​ на жратву хватало. Ты думаешь,​ я в лагере впервой?​ Третий срок отматываю. И еще, думаю, не один срок схвачу.
 +— Где мать и сестры,​ что с ними — не знаешь?​
 +— Откуда же? Сразу все связи побоку... — А зачем тебе новый срок схватывать,​ когда выйдешь на волю?​— допытывался я.— У тебя теперь специальность неплохая — слесарь. Он насмешливо подмигивал.
 + 
 +— Что такое срок? Лагерь. А нашему брату лагерь — дом родной. А на воле — отпуск. Повеселимся в отпуску и опять на работу в лагерь. Вот такие дела, Серега. Тебе не понять,​ ты порченый. Книги, собрания,​ радио... нам на все это — с прибором!
 +Вот таков был Сенька Штопор,​ в юности Семен Михник,​ мой сосед и добрый собеседник. Не уважить такому человеку я просто не мог.
 +В цеху я пошел к начальнику. Начальник,​ если разговор шел не о научных фактах,​ обнаруженных в экспериментах,​ поддавался легко.
 +Так на нашем Опытном заводике появилась маруха Сеньки Штопора,​ широкоплечая,​ румянощекая,​ толстозадая,​ веселая девка. Звали ее Стешкой,​ а фамилий у нее было столько,​ что все она сама не помнила. Ее определили в уборщицы. До обеда Стешка носилась с метлой и тряпкой,​ поднимая во всех помещениях пыль столбом,​ а после обеда пропадала. Меня это особенно не тревожило,​ но нашлись люди, близко принимавшие к сердцу ее таинственные отлучки.
 +В мою комнатушку — она называлась потенциометрической — пришел химик Дацис и мрачно пожаловался:​
 +— Сергей Александрович,​ надо кончать это безобразие. Я сидел у потенциометра и, забросив исследования электрических характеристик растворов,​ писал унылые стихи. Огромный,​ вспыльчивый и недобрый Дацис работал со мной в одной группе,​ и мы из-за сотых долей процента в анализах не раз ссорились до драк. Аналитик он был великолепный и не терпел,​ если подвергали сомнению его данные. У меня характер был тоже не сахарным.
 +— Кончайте,​ раз безобразие,​— согласился я.— Собственно,​ вы о чем? Последние анализы,​ по-моему,​ неплохие.
 +Дацис уселся на скамью и уперся тяжелым взглядом в стену.
 +— Не плохие,​ а хорошие. Сколько вам надо говорить:​
 +если что не ладится,​ ищите у себя! Стешка плохая,​ каждый день убегает.
 +Я удивился:​
 +— Вам-то что за горе, Ян Михайлович?​ Уборщицы вроде не в вашем подотчете. Запирать их на замок, как реактивы,​ не обязательно.
 +— А вы знаете,​ где она сейчас?​
 + 
 +— Нет, конечно.
 +Дацис сказал торжественно и скорбно:​
 +— У соседей.
 +— К геологам пошла?
 +— К геологам. Шляется из одной комнаты в другую. Что теперь о нас будут говорить — ужас просто!
 +Я начал терять терпение.
 +— Ужаса здесь не вижу. Чистоту Стеша обеспечивает,​ а остальное нас не касается. Хочется ей лясы точить,​ ну, и душа из нее вон, пусть точит.
 +Дацис зловеще покачал головой.
 +— Если бы лясы... Она ведь как? Только в те комнаты,​ где молодой народ. Покрутит бедрами,​ подмигнет,​ засмеется,​ а они потом к нам на чердак...
 +— На чердак?​
 +— А куда же еще? Самое спокойное место, еще до Стешки проверено. Вчера полевик Силкин и керновщик Чилаев лезли по лестнице — последние гроши протирать. Столоверчение было почище спиритизма. Она им в темноте такие потусторонние радости закатывала... И все за десятку.
 +Я посоветовал Дацису:​
 +— Бросьте эту слежку,​ Ян Михайлович. Стеша сама знает, как ей держаться. А если завиден чужой успех, сэкономьте на куреве и сами займитесь спиритизмом. Не хочу об этом думать.
 +Дацис ушел, но я продолжал думать о Стеше. Мне стало обидно за Сеньку Штопора. Он был не такой уж плохой человек,​ этот грабитель. Я припоминал,​ как горели его глаза, когда он расписывал Стешины достоинства. Черт его знает, как все обернется,​ если он услышит о ее поведении. У Сеньки ни при каких шмонах не находили ножа, но я, его сосед, знал, что он расстается с ножом только на время обыска. И, конечно,​ он таскал нож не для баловства,​ это я тоже понимал — такие чувствуют обиды глубоко и на расправу скоры...
 +— Ладно, ладно,​— утешал я себя.— Что я знаю о нем, то и она знает — будет остерегаться. А Дацису надо намекнуть,​ чтоб не трепался. Недаром все же говорят,​ что об изменах жены мужья узнают последними. Сенька,​ однако,​ узнал обо всем в этот же вечер. Мы сидели с ним на нижних нарах и хлебали «суп с карими глазками»— стандартную нашу рыбную баланду,​— когда в барак влетела радостная Стешка.
 +— Сенька!— крикнула она.— Ну денек — трех фраеров подмарьяжила.
 + 
 + 
 +Он вскочил на ноги, забыв о супе.
 +— Врешь, падла!
 +Она с гордостью бросила на нары три смятые десятки.
 +— факт был в..., следы на столе. Теперь я полноценная жена, зарплату приношу. Гони за спиртом.
 +Сенька умчался в другой конец барака,​ снаряжать в поход мастеров по добыче «горючего»— его даже в самые трудные дни войны можно было достать за хорошую плату. Стешка игриво толкнула меня плечом.
 +— Посунься,​ начальничек! Даме полагается лучшее место.
 +Минут через пять на наших нарах появился разведенный спирт, американская консервированная колбаса и сухой лук. Сенька налил мне полкружки.
 +— Пей, Серега! Надо это дело обмыть. Стешка зазвенела,​ затряслась,​ еле выговорила,​ подавившись смехом,​ как костью:​
 +— Обмыть и пропить! Мать человеков пропиваем! Сенька хохотал вместе с ней, а Стешка,​ быстро опьянев,​ расхвасталась:​
 +— Ты, Сень, руками работаешь,​ Сережка головой,​ а я чем? Без чего нельзя,​ понял! Без ума проживешь,​ без рук проскрипишь,​ без хлеба перебедуешь,​ а без этого никак — самое важное,​ значит!
 +Сенька,​ умиленный,​ поддержал ее:
 +— Верно, ну баба! Все в эту яму бросаем — деньги,​ свободу,​ жизнь. Ничего не жалеем. Заколдованное место! Я сказал им с ненавистью:​
 +— Свиньи вы! Не люди, животные! Ни стыда, ни совести,​ ни чести! Последний кобель с сукой порядочней — он хоть соперников отгоняет. Было бы у меня... Что бы я с вами сделал!
 +Я встал и пошатнулся. Сенька схватил меня за плечо и повалил на нары.
 +— Стешка!— крикнул он.— Плохо Сереге. Тащи воду, живо у меня, падла!
 +Меня укрыли бушлатом,​ вливали в меня воду. Я жадно глотал,​ зубы мои стучали по кружке. Стешка подсовывала мне под голову какое-то тряпье,​ вытирала мокрой ладонью лоб, говорила быстро и ласково:​
 +Лежи, лежи, не вставай! Ну, скажи, как вдруг опьянел.
 + 
 +И совсем не было похоже,​ что пьян, ну ни капельки... Вот беда какая, скажи! Может, еще закусишь чего? Поправишься!
 +Но закуска не могла меня поправить. Я был пьян не от спирта. Меня мутило отчаяние. Мое сердце разрывалось от скорби. Мне хотелось кричать,​ выть, кусаться,​ биться головой о стены, плевать кому-то в лицо, топтать кого-то ногами. Потом бешенство стало утихать,​ я забылся в чаду невероятных видений — вселенная танцевала вокруг меня вниз головой. Стеша гладила мои волосы,​ я ощущал тепло ее ладони,​ ее голос обволакивал меня. Я еще успел расслышать:​
 +— Сеничка,​ может, раздеть его? Жалко бедного...
 +Он ответил сердито:​
 +— Ладно, жалей! Сам раздену. А ты канай отсюда! На другое утро, после обхода начальника,​ Стеша пришла ко мне в потенциометрическую. Я знал, что она прибежит проведать,​ и приготовился к разговору.
 +— Что это со мной случилось?​ — сказал я весело. — Ничего не помню. От капли спиртного опьянел,​ как пес. Но она была умнее, чем я думал о ней.
 +— Ты одурел,​— заметила она.— Я нехороший разговор завела,​ а Сенька,​ дурак, развел... Ну, спирт сразу и взял. Это бывает. Молодой ты — кровь играет.
 +Я попробовал отшутиться.
 +— Где там играет! Я недавно палец порезал,​ попробовал на вкус — кислятина моя кровь, можно селедку мариновать.
 +Она сидела на скамье,​ широко раздвинув под юбкой полные ноги. Глаза ее, лукавые и зазывающие,​ не отрывались от моего смущенного лица.
 +— Рассказывай!— протянула она.— Кислятина! Капнешь такой кровью на дрова — пожар! Ты себе зубов не заговаривай.
 +Я спросил серьезно:​
 +— А что же мне делать?​
 +Она засмеялась.
 +— Смотри,​ какой непонятливый! Что все делают.
 +— Нет, скажи — что?— настаивал я, снова начиная волноваться.— Прямо говори!
 +— Да я же прямо и говорю,​— возразила она, удивленная.— Без фокусов. Истрать пару десяток,​ как из бани выйдешь — свеженький,​ легонький,​ не голова — воздух!
 + 
 +Она наклонилась ко мне, дразня и маня улыбкой,​ взглядом,​ плечами,​ приглушенным голосом:​
 +— И не сомневайся — ублажу! Для тебя постараюсь — ближе жены буду. Все увидишь,​ чего и не думаешь!
 +Я тряхнул головой,​ рассеивая дурман и показывая на ее ноги:
 +— Это что ли увижу — надписи?​ Нечего сказать,​ удовольствие.
 +Она захохотала:​
 +— А чем не удовольствие?​ А не хочешь,​ не смотри. Я ведь делала для себя.
 +Она заметила на моем лице недоверие.
 +— Нет, правда! Не веришь?​ Сколько раз бывало,​ раскроюсь в бараке,​ погляжу на одну ляжку, порадуюсь — хорошо,​ когда по горячему,​ слаще сахару. И вспомню то одно, то другое,​ как было. А на другую посмотрю — заплачу — тоже полегчает. Театр в штанишках,​ на все требования — не так, скажешь?​
 +Теперь и я смеялся. Мы хохотали,​ глядя друг на друга. Она спросила задорно:​
 +— Или не нравлюсь я тебе? Какого тогда шута надо? А то, может, деньжат жалко? Я покачал головой.
 +— Нет, Стеша, ты собой очень ничего,​ вполне можешь понравиться. И денег мне не жалко, все бы отдал с радостью. Но не могу я по-вашему — без души. Боюсь, ты этого не понимаешь.
 +Она встала и вызывающе сплюнула на пол.
 +— А чего не понимать?​ На дармовщинке покататься любишь. Без денег можно только с милой и Дунечкой Кулаковой... Мне цыганка ворожила на вашего брата — все короли марьяжные,​ деловое предприятие. А в милые я тебе не гожусь,​ понял! Удовольствие оказать — это моя работа,​ а для души я с человеком,​ может, плакать буду!
 +В этот день после обеда пропал и Дацис. Я заходил к нему в аналитическую познакомиться с результатами последних анализов,​ но обнаружил,​ что он и не приступал сегодня к разделке проб. Появился он только перед вечерним разводом и казался таким усталым и сонным,​ что я, не желая затевать ссоры, промолчал.
 +Вечером у Сеньки снова была пьянка. Я ушел из ба-
 + 
 + 
 +рака, чтоб не участвовать в ней, и весь вечер шатался по зоне. Я наталкивался в темноте то на столбы,​ то на проволоку. Я проклинал себя, злился,​ гордился собой. Нет, я не такой, как они! Ах, почему я не такой? Живут же они, почему мне не жить? Человек — животное,​ и незачем себя обманывать. Что нужно Сеньке от его марухи?​ Только простые,​ как мычание,​ отправления. Хлеб он ест с большим удовольствием,​ ну и правильно — любовь проще хлеба, она первичней,​ хлеб еще не выдумали,​ а уже любили. Зачем же ему ревновать,​ ему хватает,​ пусть и другим достанется,​ ведь не ревнуют же, когда оставшийся хлеб берет друг? Вот она невыдуманная философия жизни — принимай любовь,​ как хлеб, сам насыщайся,​ дай насытиться другому. Не жадничай,​ тебе хватит,​ это важно. А ты обряжаешь кусок черствого хлеба, как бога, не насыщаешься им — поклоняешься ему!
 +— Да, ты такой!— сказал я себе,​— И останься таким. Каким низменным станет мир, если не обряжать любовь как бога! Нет, я не за ревность,​ ревность — низкое чувство,​ надо стать выше. Но они-то не выше ревности,​ они ниже нее, не доросли до нее. Вот так — и точка! Они — скоты, а ты — настоящий человек. И нечего тебе равняться с ними.
 +Я воротился в барак, успокоенный. Сенька спал, распространяя запах перегара. Я смотрел на него с презрением и чувством превосходства. Впервые за много суток я в эту ночь глубоко выспался.
 +Спустя неделю,​ Дацис снова заговорил о Стеше.
 +— Совсем плохо с ней,— сказал он.— Пропадает девка.
 +— На чердаке?​— осведомился я иронически.
 +— Нет,— возразил он серьезно.— У нее несчастье. Новый хахаль подвернулся,​ она с ним путается. Совсем с точки слетела — каждый свободный час к нему бегает. Представляете,​ что с ней Сенька сделает?​
 +— Ему хватит,​— сказал я равнодушно.— Он не жадный. Деньги она ему носит по-прежнему. Если бы тут была опасность,​ вам первому следовало бы побеспокоиться.
 +Он забормотал,​ смущенный:​
 +— Почему мне? Я честно расплачивался. У нее занятие такое, все понимают.
 + 
 +А на следующее утро Сенька зарезал Стешу. Он ускользнул из колонны в морозном сумраке развода,​ пробрался в наш цех и подстерег Стешу, когда она шла на свидание со своим новым другом. Он нанес ей шестнадцать ножевых ран, семь из них были смертельными. А потом широким ударом распорол себе живот от паха до груди. ​
 +Я бежал вместе с другими к месту их гибели. Мысли мои путались. Что-то кричало во мне отчаянно и возмущенно:​ «Сам ты, высший человек,​ способен был бы на это? Только ли простые,​ как мычание,​ отправления искал он в ней? Да, правда,​ того, что предлагала она тебе, ему хватало,​ он не жадничал. Но было, значит,​ и нечто, потери чего он не мог ни стерпеть,​ ни пережить. Честно скажи, честно — ты заплатил бы за это такую страшную цену?»
 +Я кинулся к Сеньке. Он лежал спиной вверх, кровь широкой простыней покрыла вокруг него землю. Я звал его, пытаясь поднять за плечи. Он не отвечал — его не было.
 +Потом я обернулся к Стеше. Бледная,​ раскинув руки, она лежала рядом. Платье ее было изорвано,​ на полных,​ красивых и в смерти ногах, причудливо змеясь,​ уходили вверх две надписи:​ «Жизнь отдам за горячую...» и «Нет в жизни счастья!» Что же, не напрасно она всматривалась так часто в эту формулу своей души, все осуществилось:​ и не было в ее жизни счастья,​ и отдала она жизнь за попытку его найти.  
 + ​  ​
 +
 +
 + 
 +Компьютерная база данных "​Воспоминания о ГУЛАГе и их авторы"​ составлена Музеем и общественным центром "​Мир,​ прогресс,​ права человека"​ имени Андрея Сахарова при поддержке Агентства США по международному развитию (USAID), Фонда Джексона (США), Фонда Сахарова (США). Адрес Музея и центра
 +
 +
 +
 +
 +
 +===== Рецензии =====
 +Первые публикации Снегова относятся к концу 1950-х, а его первая научно-фантастическая публикация — повесть «Тридцать два обличья профессора Крена» (1964).
 +
 +Одно из самых известных произведений Снегова — выполненная в духе «космической оперы» эпическая трилогия о далёком будущем:​ «Люди как боги» (1966), «Вторжение в Персей» (1968), «Кольцо обратного времени» (1977). Эта трилогия,​ хотя и вызвавшая споры, считается одним из самых масштабных и значительных утопических произведений в советской фантастике 1960—1970-х годов. Сам автор считал это произведение «мягкой» пародией одновременно на «космическую оперу» и на библейские тексты.
 +
 +Менее известны другие фантастические произведения Снегова — например,​ «фантастические детективы» о братьях Рое и Генрихе («Посол без верительных грамот» и др.).
 +
 +Среди нефантастических произведений Снегова — повести о советских физиках-ядерщиках «Прометей раскованный» и «Творцы»,​ автобиографические рассказы и воспоминания о жизни в Норильске и о лагерных годах.
 +
 +Последний фантастический роман Снегова «Диктатор»,​ который писатель не успел окончить,​ больше внимания уделяет не научно-техническим,​ а социально-политическим проблемам. Хотя действие происходит на вымышленной планете,​ в романе без труда угадываются аналогии с русской историей XX века.
 +
 +В 2007 году издательство "​Терра Балтика"​ (Калининград) опубликовало двухтомный роман-воспоминание Снегова "​Книга бытия"​. В этой книге Снегов не только воссоздает основные события своей жизни (вплоть до ареста в 1936 году), но и размышляет об эпохе, обобщая примечательные факты как своей жизни, так и жизни людей, которых он знал. По некоторым оценкам,​ именно это масштабное произведение (законченное в 1994 году) стало главной удачей писателя.
 +
 +
 +
 +Норильск:​ И НЕНАВИЖУ И ЛЮБЛЮ!.. ​
 +________________________________________
 +В журнале “Социологические исследования” как-то был опубликован список авторов,​ чьи книги пользовались у нас во второй половине 80-х наибольшей популярностью. В этом списке 65 имен, в том числе А. Ахматова,​ М. Булгаков,​ Б. Окуджава,​ В. Пикуль,​ Ж. Санд, Г. Маркес и др. А между Ж. Сименоном и Б. Споком стоит С. Снегов — известный фантаст,​ бывший норильский “каторжник”...
 +Сергею Александровичу Снегову недавно исполнилось семьдесят девять. Шестьдесят два плюс семнадцать норильских. На столе рабочего кабинета писателя — томик Иммануила Канта и несколько папок. В книге закладкой отмечена страница со словами:​ "​Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением.. это звездное небо надо мной и моральный закон во мне...”. А в папках — тщательно перепечатанные семь книг стихотворений. Вот чего не ожидал! Первые странички сверху помечены надписью и датой: “Стихи,​ написанные за неимением бумаги на листках предварительного обвинения. Лубянка. 11 июня 1936 года”. И название:​ “Признание”. Надо понимать,​ не в любви... Читаю. И спрашиваю:​
 + 
 +- Так ни в чем и не признались?​
 +— Так ни в чем и не признался. Меня обвиняли в том, что я примыкаю к террористической группе,​ что выступаю с антисоветскими заявлениями.
 +- Сколько вам было лет?
 +— Я был арестован в тридцать шестом. В " тридцать втором закончил физико-математический факультет Одесского университета,​ потом немного преподавал в нем, переехал в Ленинград,​ начал работать на заводе "​Пирометр” инженером-исследователем. Двадцати шести еще не было. Диссертацию готовил...
 +-С чего же началась дорога в Норильск?​
 +Из Ленинграда привезли в: Москву. Здесь я побывал в именитых тюрьмах — на Лубянке,​ в Бутырках,​ Лефортове — свыше десятка месяцев. До Норильска было еще далеко. Прежде пришлось пройти Вологду,​ Соловки... Только в тридцать девятом году соловецким этапом по Севморпути отправили нас “трюмным грузом” и Дудинку. Нас - это тысячи полторы человек... Начальником Норильстроя и Норильлага был тогда известный всем Завенягин,​ имя которого носит сегодня Норильский комбинат.
 +— И улица, и площадь...
 +— Да, в городе все наполнено памятью о Завенягине:​ он как раз разворачивал строительство,​ на которое мы, этап за этапом,​ прибывали... Только за 39-й год прибыло тысяч десять,​ в основном инженеры,​ специалисты. Как мне помнится. Завенягин старался сам каждого инженера расспросить,​ побеседовать,​ сам указывал,​ куда направить. Но идеализировать “доброго начальника” не буду. В Норильске были и каторжные лаготделения,​ и расстрелы “по списку”,​ и...
 +— Что определили вам — кирку и лопату или по специальности?​
 +— Сначала первое. Была создана бригада инженеров-землекопателей.
 +— Страшно было?
 +— Безнадежно. Хотите несколько строк 39-го? “В невылазной грязи телеги тонут. Из вязкой глины не извлечь кирки. Прорабы не командуют,​ а стонут. И пайки сверх возможного легки. В бараке вонь, и грязь, и дым. В газете висит таблица вынутых кубов. И парочка блатных творит в клозете нечистую трусливую любовь...”. Через месяц почти всех нас распределили по специальным объектам. Меня, в частности,​ — в опытный металлургический цех, которым командовала Ольга Николаевна Лукашевич,​ женщина очень известная и почитаемая в Норильске. Это она принесла начальству на ладошке первую маленькую пластинку полученного в лаборатории норильского никеля... В этом опытном цехе нас, заключенных,​ было человек двадцать. От знаменитых профессоров,​ знаменитых ученых до никому неизвестного физика Сергея Штейна,​ то есть меня...
 +Я был расконвоирован,​ когда Норильским комбинатом и лагерем командовал Шевченко. Он был кандидатом технических наук, полковником НКВД. Так что расконвоировал меня Шевченко как физик физика... А потом, в сорок пятом, я решил поработать в Норильске вольным,​ не хотелось начатую научную тему прерывать. И вольнонаемным специалистом пробыл до 51-го...
 +— А в 51-м?
 +— А в 51-м, спасибо,​ не дали новый срок, а только ссылку... Мы просто сдали свои паспорта и продолжали работать,​ где работали,​ лишенные,​ правда,​ всех гражданских прав и права выезда... Как шутили тогда, мы теряли свободу без отрыва от производства.
 +— Доставало нравственного здоровья шутить?​
 +— А что оставалось?​ Меня привезли в Норильск,​ когда мне не исполнилось и тридцати. Все осталось там, в прошлой жизни: семья, книги, развлечения... А здесь — до жути тяжелая жизнь, интересная работа и товарищи,​ которые меня окружали:​
 +Федоровский,​ Котульский,​ Урванцев,​ Моор... Эти имена хорошо известны. Моор в сорок втором году предсказал наличие алмазов в Якутии (сидя в лагере!). Теперь об этом уже забыли. Тогда мало кто верил, что у нас можно найти алмазы,​ а все же нашли там, где предсказал норильский зэк Моор... Что говорить! Лучшие специалисты страны были разбросаны по островам ГУЛАГа.
 +Должен сказать,​ что ни до, ни после Норильска я не встречал такого концентрированного сгустка умных мозгов в одном месте. Интеллигентов и просто талантливых людей.
 +Нас было в лагере несколько друзей,​ как водится,​ свой круг, группа товарищей. Кто в этот круг входил?​ Лева Гумилев,​ сын Анны Андреевны Ахматовой и Николая Степановича Гумилева,​ великих русских поэтов,​ сам блестящий поэт, отказавшийся от литературного поприща в пользу науки. “Одного Гумилева в русской литературе более чем достаточно...”,​ — говорил он, смеясь. Сейчас Лев Николаевич дважды доктор:​ исторических и географических наук, ученый с мировым именем. А Евгений Сигизмундович Рёйхман?​ Милый, молчаливый,​ интеллигентный инженер-мостовик. В свободное от строительства мостов время он написал и издал для души книжку о росписи дворцовых залов Версаля и о влиянии на них итальянского Возрождения... а мой близкий друг Виктор Петрович Красовский?​ Профессор,​ доктор экономических наук... Он был любимцем Бухарина и сидел, естественно,​ по этой причине. А после Норильска был семнадцать лет консультантом Алексея Николаевича Косыгина...
 +Сиживали в Заполярье и писатели. Жил, каторжно работал :и творил в Норильске .Алексей Николаевич Гарри. В молодости он был адъютантом Котовского,​ написал о нем книгу. Вернувшись после заключения на волю, издал повесть о Норильске — “Зайчик”,​ потом пьесу. Он рано скончался...
 +А с Левой Гумилевым мы составили “Словарь наиболее употребимых блатных слов и выражений” и даже написали научно-историческую работу на этом “иностранном языке”. Она называлась “История отпадения Нидерландов от Испании”... Чтобы у вас было представление,​ процитирую начало:​
 +“В 1565 году по всей Голландии пошла параша,​ что Папа — антихрист. Голландцы начали шипеть на Папу и раскурочивать монастыри. Римская курия, обиженная за Пахана,​ подначила испанское правительство. Испанцы стали качать права — нахально тащили голландцев на исповедь,​ совали за святых чурки с глазами. Отказчиков сажали в кандей на трехсотку,​ отрицаловку пускали налево. По всей стране пошли шмоны и стук. Спешно стряпали липу. Гадильники ломились от случайной хевры. В проповедях свистели об аде и рае, в домах стоял жуткий звон. Граф Эгмонт на пару с графом Горном попали в непонятное,​ их по запарке замели,​ пришили дело и дали вышку...”.
 +— В 43-м Гумилев вырвался из лагеря на фронт. Вы остались “в зоне”. И тут самое время прозвучать вопросу о том, как физик Сергей Штейн стал писателем Сергеем Снеговым?​
 +Стать писателем решил, когда меня переполнили норильские впечатления. Юношеские стихи не в счет. Говорить о людях, с которыми я столкнулся на этапах,​ с кем довелось сносить годы Норильлага,​ мог часами... Ну, в самом деле, вот только “вольные” руководители — Завенягин,​ Панюков,​ Зверев,​ Логинов,​ каждый из них — личность. Я даже думаю, пусть это и покажется парадоксальным,​ что все эти начальники Норильлага были в чем-то более зэками,​ чем мы... А еще были, разумеется,​ заключенные,​ ссыльные,​ освободившиеся,​ умершие,​ командированные надолго.. И мне захотелось рассказать о них, об их судьбах.
 +Захотелось рассказать о земле, от которой до полюса ближе, чем до железной дороги. О земле, на которой,​ несмотря ни на что, расцветало настоящее творчество— научное и техническое.
 +Рукопись первого своего романа я отправил Александру Трифоновичу Твардовскому в “Новый мир”. Шел 1952 год. Надежды опубликоваться не было никакой. Но вот получаю письмо от Сергея Сергеевича Смирнова,​ в котором он вместе с Твардовским сообщает,​ что правовое мое положение не имеет ничего общего с литературным процессом и они собираются печатать мой роман! Но им это, конечно,​ не удалось... Только когда я был освобожден из ссылки и в 1956 году полностью реабилитирован,​ эта моя первая большая вещь появилась в “Новом мире”. Редактором журнала был тогда Константин Симонов. Он мне сказал:​ “Давайте всех, кто у вас явно заключенные,​ назовем эвакуированными. Умные люди поймут,​ что к чему...”. Чтобы роман увидел свет, другого выхода не было. Так и сделали.
 +— И тогда физик Сергей Штейн окончательно стал литератором Сергеем Снеговым?​
 +— Нет, я еще продолжая числиться по ведомству ученых,​ продолжал заниматься некоторыми проблемами разделения изотопов. Был даже назначен главным инженером дирекции несостоявшегося предприятия атомной промышленности... Подробности тут слишком сложные,​ дело кончилось тем, что Алексей Васильевич Логинов предупредил меня, что на время нужно бросить всякую науку, дабы не возбуждать подозрения,​ что я веду секретные исследования... Я ее и бросил,​ решив полностью посвятить жизнь литературе.
 +По заказу издательства написал повесть о зарубежных физиках. А когда она вышла, заказали книги о наших. Две из них вышли, две до сих пор ждут разрешения. Мне довелось встречаться со многими выдающимися физиками страны. Должности называть не буду, а некоторые имена назову:​ Яков Зельдович,​ главный теоретик нашей ядерной программы,​ Юрий Харитон,​ Андрей Сахаров,​ Георгий Флеров,​ Виктор Давиденко.
 +Обратился к научной фантастике. Мне хотелось написать то, чему никто не сможет возразить. Я собрал своих родственников и друзей и совершил с ними такое хулиганство:​ перенес их на пятьсот лет вперед... Так появился роман “Люди как боги”.
 +Была еще одна причина,​ почему я обратился к научной фантастике. Дело в том, что на Западе эта литература трагична. Она описывает наше будущее как царство монстров. Я же написал роман о светлом будущем человечества. Роман хорошо пошел, много раз переиздавался у нас, выдержал много зарубежных изданий:​ шесть раз переиздан в Германии,​ пять — в Японии. выходил в Польше,​ Венгрии. Болгарии,​ Испании,​ Франции... Отмечен литературной премией “Аэлита”.
 +— В одном интервью вы обмолвились,​ что написали десять килограммов книг…
 +— Разве? Я говорил двенадцать...
 +— Замечательно! Так о чем будет тринадцатый килограмм?​
 +В прошлом году я снова побывал в Норильске,​ Сентиментальных воспоминаний,​ наверное,​ не получится...
 +— Что, изменилось с течением лет отношение к вашему заполярному городу?​
 +— Ответ я уже дал в одном из своих белых стихотворений:​
 +Я в этом городе страдал полжизни ​
 +и, может, лишь за то его люблю ​
 +Нет, не за то. Нельзя любить за зло, ​
 +нельзя благоговеть перед уродством ​
 +Он был моей тоской,​ моим уродством, ​
 +моею раною, моею грязью,​ мукой ​
 +моей души и черной кровью тела. ​
 +За это ненавидят. Ненавижу! ​
 +Безмерно ненавижу. И люблю! ​
 +Люблю безмерно,​ яростно,​ жестоко, ​
 +жестокою безмерною любовью — 
 +вот так его люблю. За то, что он
 +свидетель мук. За то, что каждый камень ​
 +его домов и мостовых хранит ​
 +мои шаги, мои проклятья,​ стоны ​
 +и тихое отчаянье. За то, 
 +что в нем оплеванный,​ забитый,​ жалкий, ​
 +я понял суть: есть в этом мире нечто, ​
 +что выше жизни, крепче смерти,​ слаще ​
 +любви, желанного успеха,​ — нечто ​
 +такое, без чего не стоит жить. ​
 +Вам это непонятно?​ Ну и что же? 
 +Мне тоже непонятно. Только это ​
 +имеется. И, черт меня дери, ​
 +я знал его — вот это нечто — пил
 +до дна, как водку, ел его, как хлеб, ​
 +до крошки. И с презрением взирал ​
 +на тех, кто, хохоча,​ плевал мне в рожу, ​
 +мочился в душу мне Я был счастливей ​
 +Куда счастливей их! Мучитель ​
 +счастливым быть не может. Это было ​
 +в далеком городе. Проклятый город! ​
 +Любимый город...
 +Леонид ВИНОГРАДСКИЙ.
 +Калининград - Норильск
 +Сибирская газета N20, 21-27.05.90
 +
 +  Наибольшую известность Снегов приобрел как писатель-фантаст. Дебютировал Снегов в этом жанре в 1964 повестью «Тридцать два обличья профессора Крена». В 1966 в антологии фантастики «Эллинский секрет» появилась 1-я книга трилогии «Люди как боги», 2-я — «Вторжение в Персей» (1968), 3-я — «Кольцо обратного времени» (1977). Первые две книги отдельным томом были выпущены в Калининграде в 1971, а трилогия полностью издавалась в 1982, 1986, 1992 и 1993. Ее название содержит отсылку (скорее вариативную,​ нежели полемическую) к одноименному роману Герберта Уэллса. Сама же трилогия являет сплав масштабной коммунистической утопии (наиболее впечатляющей в советской литературе после «Туманности Андромеды» И.Ефремова),​ космического боевика (так называемой «космической оперы» — опять-таки не знающего себе равных в отечественной практике по размаху и яркости описания звездных баталий) и научной фантастики,​ на редкость богатой оригинальными идеями и трактовками традиционных для фантастики идей. Эти разнородные,​ казалось бы, пласты удачно цементировались пронизывающей текст иронией,​ которую сам писатель определял даже как «мягкую пародийность»,​ обращенную,​ по его мнению,​ в равной мере на «космическую оперу» и библейские сюжеты. Мудрая ироничность действительно придала трилогии неожиданную для фантастики психологическую глубину. ​
 +       В 1970-е в Лейпцигском университете состоялась специальная конференция,​ в которой участвовали физический,​ исторический и философский факультеты,​ а также гости, приглашенные из других немецких университетов,​ полностью посвященная дискуссиям вокруг трилогии Снегова (История отечественной фантастики знает лишь один прецедент — научную конференцию в Пулковской обсерватории,​ посвященную «Туманности Андромеды» И.Ефремова.) Затем Снегов выпустил три сборника детективно-фантастических повестей — «Посол без верительных грамот» (1977), «Прыжок над бездной» (1981) и «Дом с привидениями» (1989), объединенных сквозными героями,​ а также не зависящие от них сборники повестей «Экспедиция в иномир» (1983) и «Право на поиск» (1989). Последние его фантастические романы — «Хрононавига-торы» и «Диктатор» — увидели свет уже посмертно,​ в 1996. Роман «Диктатор» является произведением не только удавшимся художественно,​ но и насыщенным оригинальными историософскими и политологическими суждениями и концепциями. ​
 +       ​Несколько особняком в творчестве Снегова стоят художественно-документальные книги «Прометей раскованный. Повесть о первооткрывателях ядерной энергии» (1972) и «Прометей раскованный. Повесть об Игоре Курчатове» (1980). В 1976 в журнале «Знамя» была опубликована первая часть романа «Творцы» (Отдельным изданием 1979). Полностью документальный,​ исторически выверенный,​ этот роман повествует о советском атомном проекте;​ он уникален как по полноте охваченного научного,​ биографического и психологического материала,​ так и по удачному сочетанию исторического,​ естественно-научного и художественных подходов. Вторая книга романа — «Повесть об институте» — осталась неопубликованной. ​
 +       ​Наконец,​ еще одно направление литературной работы Снегова являют собой книги, основанные на лагерном материале и в отличие от ранних повестей уже не содержащие фигуры умолчания. Сборник «Норильские рассказы» (1991) написан был еще в 1950-х, тексты вошли в книгу практически без изменений. Из рассказов,​ посвященных тому же тематическому пласту,​ был составлен и сборник «Язык, который ненавидит»,​ получивший название по чрезвычайно интересному эссе, в котором рассматривается философия,​ структура и словарь «блатного» (тюремного) языка. Наконец,​ в 1996 посмертно увидела свет книга, которую сам Снегов считал едва ли не главной в жизни,​— «Тюрьма и ссылка»,​ где уже с позиций иного возраста и иного времени тот же жизненный материал приобрел новое, полифоническое звучание. ​
 +       В творческом наследии Снегов осталось немало рукописей,​ говорящих о широте творческих интересов писателя. Прежде всего, это поэзия — Снегов немало гордился тем обстоятельством,​ что на поэтическом турнире в НорилЛАГе занял первое место, оттеснив на второе своего доброго друга Л.Н.Гумилева. Заслуживает также упоминания историческая пьеса из времен императора Священной Римской империи Генриха IV и Папы Римского Григория VII. 
 +       В 1984 за трилогию «Люди как боги» Снегов был удостоен премии «Аэлита» (единственной ежегодно присуждаемой премии в нашей стране за достижения в области научной фантастики).
 +
 +
 +===== Источники =====
 +**Произведения С.А. Снегова:​**
 +
 +1. Снегов,​ С. А. Весна ждать не будет: повесть / С.Снегов // Дружба народов. – 1968.
 +- № 11. – С.117-193.
 +
 +2. Снегов, ​ С. А. Кольцо обратного времени : роман / С.Снегов // Кольцо обратного
 +времени : сб. фантастики. - Л.: Лениздат,​ 1977. - 238 с.
 +
 +3. Снегов,​ С. А. Люди как боги : роман / С.Снегов // Кольцо обратного времени : сб.
 +фантастики. – Л., 1977. – С. 11-270: ил.
 +
 +4.Снегов,​ С. А. Час мужества : повесть / С.Снегов ; ил. И. Харкевич // Нева. – 1971. -
 +№ 3. – С. 5-65.
 +
 +**О жизни и творчестве С.А. Снегова:​**
 +
 +1. Горбачева,​ Н. Имени Снегова / Н. Горбачева // Калинингр. правда. - 2006. - 23
 +марта. - С. 8. - (Постфактум).
 +
 +2. Горбачева,​ Н. Признание в любви : в библиотеке имени Сергея Снегова прошел
 +вечер памяти,​ приуроченный к его 96-летию / Н. Горбачева // Калинингр. правда. –
 +2006. – 9 авг. – С. 8: портр.
 +
 +3. Горбачева,​ Н. Н. Сергей Снегов в Интернете // Калинингр. правда. - 1998. - 4 авг. -
 +C. 1.
 +
 +4. Новым лауреатом «Аэлиты» - стал Сергей Александрович Снегов // Урал.
 +следопыт. – 1984. - № 9. – С. 2.
 +
 +5. Сергей Александрович Снегов (1910-1994) // Калининград литературный : книга
 +для внеклассного чтения,​ [эссе, поэзия,​ проза]. - Калининград,​ 2002. – С. 254-264.
 +
 +6. Сергей Снегов : биогр. справка. Перечень изданий произведений и рецензий на них
 +// Калининградские литераторы. – Калининград:​ Кн. изд-во,​ 1967. - С. 19 -22.
 +
 +7. Снегов С. А. : [некролог] // Калинингр. правда. -1994. - 26 февр. - C. 8 : портр.
 +
  
снегов_штейн_сергей_александрович_иосифович.txt · Последние изменения: 2014/06/18 08:51 — ram3ay