Инструменты пользователя

Инструменты сайта


штильмарк_роберт_александрович

Различия

Здесь показаны различия между двумя версиями данной страницы.

Ссылка на это сравнение

Both sides previous revision Предыдущая версия
Последняя версия Both sides next revision
штильмарк_роберт_александрович [2014/07/02 09:35]
ram3ay [Творчество]
штильмарк_роберт_александрович [2014/07/02 09:36]
ram3ay [Рецензии]
Строка 23: Строка 23:
  
 ===== Рецензии ===== ===== Рецензии =====
-: в файле+        Из воспоминаний сына Феликса Штильмарка 
 + 
 +     ​Писать о близком человеке,​ тем более лишь сравнительно недавно ушедшем из жизни, конечно же, нелегко. Отец был человеком ярким, живым, увлекающимся,​ обладал душой богатой и щедрой,​ но вместе с тем сложной и подчас противоречивой. У него осталось немало хороших и умных друзей,​ которые,​ надо надеяться,​ смогут более подробно и объективно рассказать о его жизни и творчестве. Мне же предстоит сообщить лишь об истории создания им романа «Наследник из Калькутты»,​ причем не столько своими словами,​ сколько строками его писем, посланных в середине 50-х годов из Енисейска и Маклаково (ныне Лесосибирска),​ где он тогда работал. 
 +По семейным преданиям,​ наш род берет начало в Скандинавии,​ чуть ли не от шведских королей. Но по крайней мере десять поколений наших предков выросли в России. Отец родился в Москве,​ его юность пришлась на трудные молодые годы Советского государства,​ он рано начал трудиться,​ проявляя с детства немалые способности – легко писал стихи, рисовал,​ играл на рояле, отличался неуемной выдумкой и фантазией. В предвоенные годы мы жили в типичной московской «коммуналке» с примусами и керосинками в общей кухне. Помню, как большой столовый стол, покрытый клеенкой,​ нередко превращался то в арену морских сражений,​ то в иное ратное поле. При помощи немудреных приспособлений – кубиков,​ бумажных корабликов,​ оловянных солдатиков – отец со мной и соседями-мальчишками часами мог разыгрывать сложнейшие сухопутные и морские баталии со взятиями крепостей,​ пиратскими налетами и набегами,​ причем трудно было понять,​ кто получает больше удовольствия от этих занятий... А ведь отец вел большую литературную,​ журналистскую и преподавательскую работу,​ был довольно строгим воспитателем,​ однако-же играм и выдумкам отдавался безраздельно,​ беззаветно. Тогда было много разных настольных игр и почти для всех – кроме разве что шахмат! – отец изобретал новые правила,​ усложнял действующие. При всем том он не любил играть в карты и домино,​ был подчёркнуто аккуратен,​ требователен к себе и другим,​ не терпел расхлябанности и разгильдяйства,​ воспитывал сына в строгости... 
 +Окончив Высший литературно-художественный институт имени В. Я. Брюсова,​ он подготовил к изданию сборник своих стихов,​ выпустил в свет очерковую книжку «Осушение моря» (М., Мол. гвардия,​ 1931). С первых же дней Великой Отечественной войны вступил в ряды Действующей армии, воевал под осажденным Ленинградом,​ был помощником командира разведроты,​ не раз участвовал в сложных боевых операциях,​ за что награжден в боевом строю орденами Отечественной войны I степени и Красной Звезды,​ рядом медалей. После нескольких тяжелых ранений и контузии отец был эвакуирован в тыловой госпиталь,​ а затем получил назначение преподавателем топографии в Ташкентское пехотное училище. Вскоре его перевели в Москву,​ где он преподавал на Высших командных курсах. Помню, он ожидал тогда получения очередного командирского звания (майора),​ готовил к изданию большое методическое пособие для курсантов,​ вообще чувствовал себя на подъеме. Он стал вхож в Генштаб и другие высокие инстанции,​ куда в то время лучше бы ему не ходить,​ тем более, с нашей фамилией… 
 +За месяц до конца войны судьба его резко изменилась. Говорили,​ что указание на арест поступило непосредственно от Берии. Вместо суда – решение особого совещания,​ срок – десять лет, из которых фактически он отбыл восемь и еще три – поселения... 
 +Спустя годы отец писал в дневнике«Два разных человека живут на свете в одном обличье. Один родился 3 апреля 1909 г., другой 5 апреля 1945 г.». 
 +Оставив щи нетронутые в чашке,  
 +Уставясь тупо в щели потолка,​  
 +Не мог забыть,​ как звездочку с фуражки  
 +Срывала равнодушная рука... 
 +Отец признал на допросах свою вину в том, что назвал какое-то из новых зданий Москвы «спичечным коробком» (он не знал тогда архитектуры будущего!),​ выражал недовольство сносом ряда старых строений (например,​ Сухаревой башни),​ в общем, получил статью,​ как тогда говорили,​ «за болтовню»... 
 +«Первые шесть лет тюрьмы,​ лагерей,​ этапов и шмонов не ознаменовались какими-либо выдающимися событиями,​ – писал позднее отец с присущим ему специфическим юмором,​ – привыкал и приобщался. Понимал и вникал. Правда,​ несколько облегчился общий вес и сузился размер воротничка. За спиной было уже изрядное количество амплуа:​ инженер-проектировщик автозавода,​ грузчик угля, переводчик,​ преподаватель техникума,​ водовоз,​ кострожог,​ лесоруб,​ рабочий каменного карьера,​ зав. репертуарной частью театра,​ инженер-сметчик,​ прачка,​ зав. технической библиотекой,​ геодезист,​ рабочий кирпичного завода,​ бетонщик... И дистрофик!» 
 +В письме из Енисейска от 23 июня 1953 года отец начинал свой «роман о романе» с описания ликвидации весной 1950 года игарского театра,​ литературной частью которого он заведовал. Весь персонал театра был направлен на трассу. Далее цитирую письмо дословно. 
 +«И вот поехали мы 7 мая 50 г. дремучей тайгой,​ скорее таща на себе по двухметровому плотному снегу пять штук тяжелых ЗИСов, чем тащимые ими. Ехали мы так называемым зимняком,​ т.е. по следу, попросту проложенному трактором в снегу и уже несколько разъезженную машинами,​ завезшими на трассу первых пионеров незадолго перед нами. 
 +Ну, ползем! Моторы кипят, люди матерятся,​ деревья скрипят. Ночь уже почти белая, мороз 23 градуса «порой веселой мая»... Кто-то декламирует «Люблю пургу в начале мая, когда весенний первый снег...» По тайге бегают зайцы, огромные,​ пушистые,​ страшно стилизованные,​ на радость нашей маме (Моя мама, его первая жена, Евгения Дмитриевна Плетнер-Белаго,​ умерла от тягот эвакуации летом 1944 года (не только на фронте губила ​ наших людей проклятая война!)). 
 +Я освобожден самим коллективом от таскания буксующей в снегу машины,​ поэтому занимаюсь в кузове эстетической оценкой здешней природы. Так как настроение неважное,​ то всем от меня достается:​ зайцам за беспочвенный эстетизм и беспринципный формализм в окраске и походке,​ отдельно стоящему красивому кедру – за мотивы нездоровой индивидуальности и отрыв от массы (леса), лесному озеру – огромному,​ сказочному и тихому – за диспропорцию и нездоровую красивость (это было Вымское озеро). Так вот и едем. Большинство моих коллег уже высажено на разных ближних «колышках»,​ а мне и еще троим ехать далеко – до конца зимника. Вдруг справа возникает очередной кол с номером 33. Вижу такое жилье: слегка огороженный участок тайги, вахта; в пределах ограды – одна большая палатка,​ маленькое рубленое строение,​ уже подведенное под крышу (строящаяся баня), уборная,​ навесик для котлов. За пределами ограды – несколько временных хибар, палаток,​ саней, загородок,​ печь для хлебопечения и сараюшка для инструментов. Видно, что все сие возникло – ну, дней пять назад, так что колышек с номером еще не затоптан,​ сердечный! Я смотрю на всё это равнодушными очами, зане – всему не насочувствуешься,​ что тебя самого не касается... Но за такую грешную мысль всевидящий господь тотчас меня наказал. 
 +Здесь с наших ЗИСов очень много народу высаживалось,​ больше 100 человек. Встречал вновь прибывших какой-то майор очень общипанного вида, еще человечек в кожанке с лейтенантскими погонами и некий плотный мужчина в авиашлеме (даже с ларингами) и кожаной шубе, и лицом энергичным,​ важным и со стальным блеском в глазах. Я решил, что он здесь – высшее начальство,​ ибо майоришка был с ним почтителен. 
 +Оный мужчина в шлеме, просмотрев наши документы,​ и уже собираясь «благословить» нас на дальнейшее следование,​ внезапно углядел мой формулярчик с театральной должностью зав. литчастью. Мгновенно сей великий начальник устремился на селектор и... в несколько минут переиграл меня сюда, на эту самую 33-ю. Я впал в уныние,​ облобызал трех товарищей,​ вылез с убогим скарбом и возопил:​ «Почто с ребятами разлучаешь,​ изверг?​» Тут черненький лейтенантик шепнул мне на ухо: «Послушайте,​ Вы литератор?​» Я вытаращил глаза и прошептал:​ «Не знаю!» — «Ничего,​ ничего! – услышал я – Вам будет здесь неплохо!» 
 +«Вот чудеса,​ – решил я, – до сих пор у меня спрашивали,​ не плотник ли я! – Ужели мне лиру настраивать пора?​» 
 +Однако первые дни жизни в палатке (мне там местечко нашлось,​ остальные два дня жили на снежке,​ натягивая себе еще одну палатку) не побудили меня настраивать струны,​ разве что на самый сугубый минор. Деятельность моя протекала эти дни на поприще копки и устройства фундаментов под какие-то бездарные здания,​ но т. к. бригадиру больше нравился О,​Генри в моем пересказе,​ чем бревна в моей перекатке,​ то я кое-как выполнял дневное задание процентов на 150. 
 +Дня через три, когда силами вновь прибывших быстро возникла вторая высокоусовершенствованная палатка с внутренними отсеками,​ переборками и т.п., за мной прибежал человечек,​ который сказал,​ что меня вызывает начальник колонны,​ но оказалось,​ что вызов еще выше... Ибо, войдя в деревянный отсек, устроенный в одном из углов палатки,​ я увидел на стене знакомый авиашлем,​ а на табурете (заметь,​ табурете,​ когда, кроме еловых лап и чурбанов,​ ничего еще не имелось) перед тумбочкой (оцени и это!) восседал сам... мужчина со стальным блеском в очах. Я понял, что сие и есть «хозяин» (тем более, что майор, начальник колонны,​ с ним очень вежливо говорил и, как мне показалось,​ ловил его указания). Оказалось же – о, чудеса сих мест! – что он то же самое, что и я сам, и должность его – нарядчик. Но в одном первое впечатление оказалось правильным:​ он действительно был хозяином! Командовал здесь он, решал – он, миловал и казнил – он! Звали его Василий Павлович Василевский или просто дядя Вася, хотя дядей он мог быть разве что тебе. Слово этого дяди Васи было здесь первым,​ последним и окончательным. 
 +Так вот, к сему мужу и ввели меня в отсек. Вот, примерно (а кое-что и дословно),​ каков был мой первый разговор с В. П. 
 +— Здрасте,​ Роберт Александрович! Очень приятно с вами познакомиться. Вы ведь литератор?​ 
 +— Да, право, не знаю. С одной стороны,​ до некоторой степени,​ видите ли, да, но, с другой стороны,​ понимаете ли, как бы сказать,​ и не совсем,​ так что в целом... 
 +— Нет, вы литератор. Так написано. И так мне сказали. 
 +— Ну хорошо. Но это как, не очень плохо?​ 
 +— Нет, нет, совсем наоборот,​ это очень даже прекрасно... Как вы, Роберт Александрович,​ относитесь к романтике?​ 
 +— К романтике?​ Это в каком смысле?​ 
 +— Ну, к романам. Которые художественные. 
 +— Ах, к романам! Послушать интересуетесь?​ (и в моем мозгу уже начинает оживать «Баскервильская собака»... О, хаггартовский «Священный цветок»,​ зачем я тебя забыл! Не нужно было учить дурацкую «Божественную комедию» и никому не нужную «Илиаду»,​ а надо было изучать «Монте-Кристо» и «Копи царя Соломона»). 
 +— Да нет, послушать мне некогда... Мне помощь нужна. Я роман пишу. Вы ведь романа писали?​ 
 +— Нет, к сожалению,​ не писал. 
 +— Как не писали?​ Не может быть? А повести?​ 
 +— И... тоже не совсем... То есть не писал. 
 +— Что же вы писали?​ 
 +— Да так, знаете,​ критические больше статьи,​ обзоры... 
 +— А художественное?​ Я вами насчет художественной романтики интересуюсь. Мне же ваша помощь нужна. 
 +— Желаете глубже освоить приемы художественного мастерства?​ 
 +— Как? Приемы?​ Этого... мастерства?​ Ну да, вот именно. 
 +— Будем с вами заниматься,​ я готов помочь. 
 +— Что? Заниматься?​ Вы что? Да разве у меня есть время на это? Надо вам... написать роман. 
 +— Роман. Но если я его напишу,​ то, простите,​ вам-то что за интерес от этого будет?​ 
 +— Чудак вы человек! Роман-то будет... мой! 
 +— А! А зачем вам, Василий Павлович,​ это нужно?​ 
 +— Ну, уж это дело мое. Вы как, беретесь?​ Думайте,​ Роберт Александрович. Мне нужен роман. 
 +Таков был наш разговор. Вскоре я сильно заболел. Василий Павлович хорошо обо мне заботился (иначе бы мне не выкрутиться). И, лежа на одре, я и придумал нечто приключенческое,​ безумно сложное и занимательное,​ ни в какие ворота не лезущее. Василий Павлович пришел в восторг. 
 +— Послушайте,​ Василий Павлович,​ да «пишите» вы лучше что-нибудь советское,​ наше, хоть про стройку на Севере. 
 +— Ни в коем случае! Роберт Александрович! Старик! Пишите,​ что хотите,​ но под двумя условиями:​ пусть это будет не Россия и не ближе, чем двести лет назад. И чтобы интересно читать было, чтобы трогательно... Чтобы ребеночка крали для трогательности. И ещё должно быть страшное,​ чтобы за душу брало. Пусть обязательно будет охота на льва! Остальное полная ваша свобода... Месяцев за шесть напишите?​ 
 +— Нет, никак. Год нужен. И материалы справочные. И еще надо концепцию придумать,​ под каким соусом такое варево можно будет предложить издательству. 
 +— Думайте,​ Роберт Александрович,​ а уж я для вас... 
 +...Впоследствии выяснилось,​ что Василевскому кто-то объяснил,​ будто Сталин читает только исторические романы. И был случай,​ когда за сочинение романа «скинули срок» одному автору... Василевский,​ человек дела, решил, что этим путем к свободе надо воспользоваться. Он искал и нашел «романиста» – значит,​ будет книга, с обозначением места «Ермаково» (рядом с Курейкой,​ местом ссылки И.В. Сталина),​ которая пойдет к Сталину и принесет свободу. Дело за малым – чтобы книга была написана... 
 +И я согласился писать. Поселился в бане, ещё больной,​ начал 17 мая. Придумав «концепцию»,​ начал я писать часов по 6 в день, потом по 12, потом доходил до 20. 
 +Не буду рассказывать,​ какие дикие были трудности,​ как постепенно я полюбил это незаконное детище,​ как в той избушке рождались главы об Италии,​ об Африке,​ об Америке... 
 +...Я вставал под утро, затоплял в своем «бунгало» железную печурку,​ бухал туда солярки,​ густо обувал ноги (пол всегда был мерзлый),​ зажигал три лампы (одну со стеклом из литровой банки, одну без стекла и одну коптилку для прикуривания). Отрегулировав эти три светильника системы «зов предков»,​ я брал листки почтовой бумаги и... исчезали бревенчатые закопченные стены хижины,​ они сменялись синими волнами океана,​ палубой брига «Орион»,​ морскими сраженьями,​ придворными балами и бизоньими охотами. И сквозь все это я видел нашу маму, тебя, себя в прошлом... Все-таки то было страшное,​ кошмарное время и сойти с ума было очень и очень просто... Вот тогда я и привык спать страшно мало и всегда урывками,​ немножко утром, немножко вечером,​ немножко днем и почти никогда – ночью...» 
 +В этих исключительных обстоятельствах отец сумел в сравнительно короткий срок закрутить спираль сложнейшего сюжета,​ дав полную волю своей буйной фантазии и мастерству сочинителя. При этом надо было держать в уме без единого справочника тысячи имен, дат, исторических событий,​ географических названий. 
 +Роман уже в процессе создания нашел благодарных слушателей еще там, на колонне:​ «батя-романист»,​ как называли отца, многим помог в эти горестные дни заключения. А ему вся эта эпопея тоже в какой-то степени помогла выжить. Конечно,​ условия для литературного труда были, мягко выражаясь,​ необычными. От солярной копоти отец чихал и отплевывался черными сгустками,​ питался,​ разумеется,​ впроголодь. Впоследствии Василевский специально для отца создал должность пожарника на складе ГСМ. 
 +«Саму ГСМ, – вспоминал впоследствии отец, – тоже создали специально для оправдания моей должности:​ поставили заборчик,​ в нем две бочки с соляркой и одну – с автолом. Для их охраны построили избушку – ушло на нее 48 ёлок. Одно окошко смотрело в тайгу, откуда иногда появлялись песцы, другое – на охраняемые бочки. Раз в неделю приходил заправляться трактор. Писать можно было хоть круглые сутки». 
 +В романе много личного,​ хотя выражено это сугубо иносказательно. Отец видел в себе человека,​ у которого отнято имя, ставшего жертвой произвола и насилия. За образом лихого авантюриста тоже далеко ходить не приходилось,​ иезуитства и лицемерия также хватало в жизни. Извечные мотивы борьбы добра и зла, благородства и подлости,​ верной любви и гнусной измены – всё это нашло отражение на тех страницах почтовой бумаги,​ неведомыми путями попадавшими в таежное «бунгало»... 
 +«Разумеется,​ всё было высосано из пальца,​ ведь у меня не было ничего. Эта работа кормила и спасала пятерых,​ ибо ей сочувствовало кое-какое начальство,​ извлекавшее удовольствие из моего бесконтрольного сочинения. В конечном итоге 15 июля 1951 г., т.е. через год и два месяца,​ трехтомный роман был готов и получил название «Наследник из Калькутты». Я хохотал до слез над этим титулом,​ но когда рукопись,​ идеально переписанная,​ была переплетена в три шелковых переплета,​ снабжена самодельной картой,​ виньетками,​ схемой морского боя, большими заставочными буквами и хорошо вычерченными титульными листами,​ все это приобрело довольно импозантный вид... 
 +Василий Павлович получил от своих приятелей совет – не выступать в качестве единоличного автора («Не сумеешь ты, друг, отстоять своё авторство»,​ – сказали ему его консультанты). И вот на обложке «Наследника» В.П. внёс мою фамилию чернилами снизу от тушью начертанной фамилии Василевского. Я сперва ахнул и приужаснулся,​ а потом, когда книжка дюже понравилась всему руководству строительства (503-й стройки),​ я махнул рукой». 
 +*    *    * 
 +Отец освободился от заключения весной 1953 года в Красноярске и получил направление в Енисейск. Там он довольно долго искал работу,​ наконец устроился нормировщиком на Маклаковский лесозавод,​ трудился также геодезистом на прокладке трассы и разбивке нового поселка. Только с того времени началась наша постоянная с ним переписка. О судьбе сданной по инстанциям рукописи отец тогда почти не думал и лишь через некоторое время сообщил,​ что «согрешился романом». Инициатива привлечь меня к поискам «Наследника» принадлежала Василевскому,​ который,​ хотя и освободился по амнистии,​ но продолжал интересоваться судьбой романа,​ сданного им в политотдел 503-й стройки. Приведу отрывок письма В.П. Василевского,​ сохраняя особенности его слога. 
 +«...Кругом затишье,​ все молчат,​ одни молчат,​ это люди подобные северным,​ с решением пусть полежит,​ а другие не знают ход событий,​ поэтому,​ вымывшись в бане на севере,​ наш наследник,​ забравшись в пышный кабинет с мягкой мебелью,​ скорее всего в ГУЛЖДС или ГУЛАГе,​ может быть, в руках капризной дамы улыбается ей безумными глазами. 
 +Мой совет, поручите,​ Роберт Александрович,​ вашему сыну с целью защиты наших интересов получить право и побывать на приеме в президиуме у К.Е. Ворошилова,​ обсказать ему всю подробность той трудности,​ которая была испытана нами, с просьбой отозвать наш литературный труд по назначению...» Ну и так далее. 
 +Признаться,​ мне уж довелось отстоять памятные и длинные очереди к тем окошечкам,​ которые я недавно видел в фильме «Покаяние» (даже мороз по коже пробежал,​ настолько точно всё там!), и большого желания ходить по этим инстанциям снова у меня не возникало. Но вслед за Василевским отец стал настойчиво просить меня отыскать следы рукописи тех трех томов, переплетенных в шелк из рубахи,​ снятой с вновь прибывшего заключенного. 
 +«Теперь в чём твоя задача?​ – писал он. – Найти концы, добиться выдачи тебе этих материалов и отправить их мне... Ты пойми, что это за двойной проволокой,​ при полном отсутствии материалов. Там есть кое-какие графические украшения. Так вот, акварель была доставлена нам пешком за 120 км. Кисть изготовлена из хвоста убитой белки. Тушь изготовлена из угля по секрету самого минитюариста. На переплет пошел шелк лучшей рубахи изо всех, носимых на колонне,​ папки для переплета – из обложек дел нахально вырезали в спецотделе...  
 +...Ты представь себе мою радость,​ если тебе удастся получить этот роман-уникум,​ созданный при коптилке из солярки,​ в глухой таежной землянке,​ без листочка шпаргалки,​ без взгляда на карту или в книжку,​ ценой 14 месяцев 20-часового ежедневного труда». 
 +«Бессонница меня мучает со времени работы над «Наследником» – слишком я привык работать моментами,​ вскакивать,​ чтобы записать мысль или найти выход из безвыходной ситуации... Может быть, тебе удастся прочесть эту эпопею,​ рожденную неволей,​ тоской,​ странной прихотью графомана-сидельца,​ необходимостью про запас «заготовлять» авантюрные ситуации и иероглифами смеяться над собой и над судьбой. Как я буду счастлив,​ если ты их прочтешь! 
 +Ведь я все время надеялся,​ что наступит день, когда я буду читать тебе эти смешные главы с издевательствами над здравым смыслом,​ с любовью,​ смертями и местями,​ пиратами и виконтами,​ аббатами и индейцами,​ героями и злодеями,​ чудными красавицами и бешеными бизонами. Чего там только нет, в этом «Наследнике»! Берегись его, как огня, во время экзаменов – его читали ночами напролет и толковали о прочитанном часами. Были такие наивные люди, которые уверяли даже, что это – лучшая книга из всего, ими прочитанного. Неужели ты её спасешь,​ эту горькую реликвию трудных лет! Цены не будет такой услуге и меры не будет моей радости,​ правда!.. 
 +Прошло с тех пор несколько лет. А бессонница осталась,​ и ещё – глаза ослабели. Только теперь я не вскакиваю,​ не хватаю перо, не пишу «сказку об Одноглазом Дьяволе» и не вижу, как сражается бригантина с фрегатом (ты помнишь,​ что у меня не было ничего,​ кроме папирос,​ чернил и тоски: поэтому,​ чтобы написать,​ мне нужно было вызвать в сознании образ, картину. Когда я её вызывал,​ я старался её запечатлеть на бумаге. Многое происходило не так, как я хотел: это от меня не зависело. Герои действовали перед моими глазами по-своему,​ а я это фиксировал как умел)... 
 +Моим рождённые словом,​  
 +Гиганты пили вино  
 +Всю ночь, и было багровым  
 +И было страшным оно. 
 +...Это все-таки удивительное чувство:​ родить героя и сделать его конкретным для других людей». 
 +Пришлось идти по известным в те времена приёмным. «Вам нужно обращаться в КВО ГУЛАГа». – сказали мне в одной из них. Слово ГУЛАГ было давно знакомо,​ а КВО оказалось культурно-воспитательным отделом. В конечном счете эти поиски привели меня в большое здание на Садовом кольце,​ где вежливые люди в военной форме по доверенности Василевского и отца выдали все три искомые заветные тома в синих переплетах с приложением более крупной по формату географической карты с чертежами морских сражений. Листая предисловие,​ товарищ майор прочитал вслух строки посвящения вождю всех времен и народов ​  ​(«книга создавалась там, где силы тьмы пытались погасить солнце разума планеты...») и заметил,​ что в свете недавно опубликованной в «Правде» статьи о роли личности в истории эту часть придётся,​ вероятно,​ переделать... В заключение он посоветовал мне отнестись к рукописи бережно и передал привет авторам. 
 +Как сейчас,​ вижу перед собой эти синие фолианты,​ сшитые из множества общих тетрадей,​ тщательно исписанных одним и тем же каллиграфическим почерком. На форзаце был написанный карандашом портрет того самого волевого человека «со стальным блеском в глазах» – Василия Павловича Василевского. Под его крупно написанной тушью фамилией снизу чернилами было приписано – Р.А. Штильмарк. 
 +С трепетом прочитав «Наследника»,​ я показал его своему давнему покровителю,​ золотой души человеку,​ доценту МГУ Александру Николаевичу Дружинину. Выслушав всю историю,​ он долго хмыкал,​ потом стал звонить Ивану Антоновичу Ефремову,​ с которым был хорошо знаком по научной работе. Мне был дан адрес дома в почти соседнем с моим московском переулке. Не без радости вручив хозяину первый том, я робко спросил,​ когда приносить следующие. «Как, это не всё? – ужаснулся Иван Антонович. – Ну, позвоните... в конце месяца». Но не прошло и недели,​ как Дружинин сообщил,​ что Иван Антонович разыскивает меня, требуя продолжения. «Куда же Вы пропали,​ – гудел он в телефон могучим своим басом, – несите скорее продолжение...» 
 +И.А. Ефремов был первым рецензентом «Наследника»,​ он же предложил его Детгизу. И когда летом 1955 года справедливость восторжествовала,​ реабилитированный,​ восстановленный во всех правах и званиях отец приехал в Москву,​ перепечатанная рукопись его романа уже лежала на редакторском столе. Благожелательные рецензии были получены также от писателя В.Д. Иванова и критика В.С. Фраерман. 
 +Работа над рукописью продолжалась в новых условиях. «Я засел за книгу и опять работаю по 16 часов»,​ – писал отец в Енисейск,​ где ещё оставалась его новая семья. Но вопрос об издании решался трудно. «Идут споры и торговля... Редактор «за», его помощник – «против». Редакция – «за», руководство издательства в неблагожелательном нейтралитете. Предлагают договор на любую другую книгу. А я хочу заключить на эту. Очень поддерживает Иванов,​ Ефремов тоже... 
 +С «Наследником» все идёт канитель... Меняются люди, которые берутся за него, идут совещания,​ на которых голоса делятся в соотношении пять «за» и один «против». Но это «против» принадлежит как раз зам. руководителя издательства. Это она, некая В.А. Морозова,​ которая говорит:​ «Книга талантливая,​ яркая, интересная и литературно мастерски сделанная. И этим она... вредна,​ ибо не ведет нашу литературу вперед,​ а отбрасывает её назад, в прошлое!» Теперь решать судьбу книги будет редакционное совещание Детгиза. 
 +...Вечером 4 января 1956 года приехал Валентин Дмитриевич Иванов (известный своими романами «Русь изначальная» и «Русь великая» – Ф.Ш.) и привез радостную весть: редсовет Детгиза постановил заключить договор на издание «Наследника» в объёме 40 листов (в рукописи их считается 60, на самом деле 50, а сдавать буду 45, так что сокращение небольшое)... 
 +...Мне пришлось выкинуть почти половину иллюстраций. В самом деле, как впихнуть чуть ли не 50 листов в один переплет малюсенькой по габаритам «Библиотеки приключений» – ума не приложу! Мне говорят:​ вон, Брянцев и Казанцев ходили к директору выклянчивать коленкор на обложку,​ а Вам он без всякой просьбы дал сразу на 90 тысяч! И, сказав сие, отходят и глядят – помру ли я сразу от радости,​ или побегу целовать директора... Ну, а я, конечно,​ приветствую и коленкор,​ и почётное место в «Библиотеке» рядом со Стивенсоном и Дюма, но предпочёл бы картонку,​ большой формат и... 50 листов текста... 
 +...«Наследник» лопается. 1 июля (1957 г – Ф.Ш.) он был сдан в производство и подписан Касселем (редактор книги — Ф.Ш.) в набор объёмом около 45 листов,​ а 2 июля вышел свеженький номер журнала «Крокодил» № 18, а в нем нечто оглушительно-громокипящее под заголовком «Призрак грозит пальцем» за подписью М. Львов. Есть хлесткие места, но можно было бы сделать и лучше: мы с Лурье (художник,​ автор рисунков к роману – Ф.Ш.) постарались облегчить фельетонисту его нехитрую задачу,​ поместив в журнале «Знание–сила» № 1 и 2 одну из глав с «Летучим Голландцем»,​ мертвецами на борту и т. п. Я мог написать сильнее Львова,​ попадись мне такое!.. После появления «Крокодила» я лишь мельком появлялся в издательстве,​ видел испуганные взгляды... Полагаю,​ что прямо и грубо с плана не снимут,​ что соберут совещание,​ будут бить себя в груди и ломать головы... дескать,​ еще одна перередактура,​ убрать пиратов,​ лжевиконтов и призраков,​ вставить профсоюзы,​ русский флот и город Ленинград,​ перенести действие на целину и сменить название на «Внуки Суворова». Иванов же уверен,​ что просто напишут покаянное письмо,​ что учли критику и выпустят с большими купюрами... Конечно,​ дразнение быков этой 17-й главой было роковой непростительной ошибкой,​ и я понял только,​ увы, тогда, когда увидел журнал в талантливом оформлении А. Лурье. Тогда-то я сразу понял: даром не пройдет!» 
 +Однако же все прошло,​ как-то утихло,​ и «Наследник из Калькутты» вышел в свет в 1958 году почти без купюр и сокращений,​ хотя отец считал,​ что его роман сыроват,​ и с ним еще надо 
 +работать. 
 +*    *    * 
 +Приключения удивительной книги на этом не кончились,​ ибо на сцене вновь возник В.П. Василевский с прежним «стальным блеском в глазах»,​ но уже с оттенком некой алчности. 
 +Отец говорил,​ что Василевский не раз оговаривал свою полную незаинтересованность в авторском гонораре. Впрочем,​ когда книга сочинялась,​ об этом думали меньше всего. Теперь же ситуация изменилась. Фамилия Василевского фигурировала на обложке книги, и это давало «соавтору» определённые права. «Василевский дождался,​ пока телёнок выкормится,​ и теперь решил, что пора резать:​ требует 50% гонорара... Конечно,​ занятно,​ что роман о романе так блистательно продолжается...» 
 +Резонно задавать вопрос:​ стоило ли отцу оставлять Василевского как соавтора?​ Разумеется,​ фактически он им не был, однако отец принял во внимание всю необычность возникновения рукописи,​ он хотел таким образом все-таки «отблагодарить» Василевского за создание возможностей творчества. Кроме того, как писал отец позже, он не хотел осложнять судьбу романа раскрытием подлинного лица своего мнимого соавтора. Ведь его фамилия стояла на титульном листе первоначальной рукописи. 
 +Отец испытывал в то время большие трудности с жильем и на основную часть гонорара купил домик в Подмосковье. Претензии Василевского грозили ему большими житейскими осложнениями,​ поэтому осенью 1958 года Детгиз обратился в народный суд Куйбышевского района Москвы,​ который 9 февраля 1959 года рассмотрел это весьма необычное дело. К тому времени выявились обстоятельства,​ доказывающие,​ что Василевский после окончания работы отца над созданием «Наследника» намечал избавиться от подлинного автора (в 1953-м году отец в письмах ко мне об этом умалчивал). Суд состоялся и был, по словам отца, «потрясающим». Василевский доказывал свое право тем, что спас жизнь подлинному автору,​ избавив его от тяжелой физической работы в «дальних краях»,​ и отец этого не отрицал. Было заключено соглашение,​ по которому Василевский получал какие-то денежные суммы, но от претензий на соавторство отказывался. Все последующие издания согласно решению суда должны выходить под фамилией единственного автора – Р.А. Штильмарк. Правда,​ вскоре в Иркутске как-то стремительно и неожиданно вышло переиздание детгизовской книги под двумя фамилиями,​ чему отец очень огорчился. 
 +Тогда же зашел разговор о переиздании большим тиражом книги в Алма-Ате (изд-во «Казучпедгиз»),​ отец переделал для него предисловие и сделал небольшое изменение в тексте. Тогда-то и появились слова о «напористом бухгалтере» В.П. Василевском,​ «заболевшим этой книгой» на далекой северной стройке. На этом издании (1959 г.) указана только одна фамилия. 
 +Больше «Наследник из Калькутты» в нашей стране не издавался ни разу, хотя за рубежом был опубликован неоднократно (четыре раза в Болгарии,​ два – в Польше,​ а также в ЧССР и КНР). Во Всесоюзный дом детской книги пришло множество благожелательных отзывов и просьб о переиздании. В списке приключенческой литературы,​ рекомендованной для юношества,​ который был опубликован в газете «Книжное обозрение» № 12 за 1969 год, значилась книга... Штильмарка и Василевского. Обе эти фамилии чаще всего упоминаются и книголюбами,​ жаждущими иметь это издание. На книжном «черном» рынке цена книги давно достигла пятидесяти рублей и более. 
 +Отец уже не сворачивал с писательской тропы, он стал профессионалом и в 1965 году был принят в члены Союза писателей СССР. Его новые книги – «Повесть о страннике Российском» (1962), «Обзоры России» (1967), «Пассажир последнего рейса» (1974), «Звонкий колокол России» (1976) и «За Москвой-рекой» (1983) благожелательно были встречены читателями,​ получили одобрение критики. 
 +Отец постоянно и очень много ездил по стране,​ делая фотоиллюстрации для некоторых своих изданий,​ часто выступал перед читателями,​ активно откликался на текущие события,​ ратовал за чистоту родного языка, за сохранение архитектурных и природных памятников – вообще в нем очень сильна была гражданственная жилка, он был ярким сторонником гласности и демократизации нашего общества. 
 +Много сил он отдал работе над автобиографическим романом «Горсть света»,​ который охватывает период с 1914-го по 1984 год (судьба этой рукописи – рассказ особый,​ ему еще не пришло время). На рабочем столе отца после его скоропостижной кончины в сентябре 1985 года (разрыв аорты случился,​ когда он ехал на выступление в Переделкино) остался незавершенный роман «Драгоценный камень фероньеры»,​ который отец считал «русским вариантом» своей таёжной эпопеи. 
 +Почему не издавался с 1959 года «Наследник из Калькутты»?​ Формальным доводом являлся фельетон М. Львова,​ а также скептическая заметка А. Елкина,​ появившаяся в «Комсомольской правде» вскоре после выхода книги. Фактически же дело было прежде всего в большом объёме романа,​ его заведомом успехе на фоне других часто издававшихся книг (более идейных,​ но менее читаемых...). К тому же отец не был пробивным и назойливым автором,​ он по существу не предпринимал никаких усилий для переиздания,​ хотя и любил свое первое детище,​ рождённое при столь необычных обстоятельствах. 
 +В конце семидесятых годов группа друзей написала обращение в очень высокие инстанции о целесообразности переиздания,​ но Детгиз и Госкомиздат ответили решительным отказом. 
 +Уже незадолго до своей кончины отец решился оспорить их мнение и послал письмо на имя Ю.В. Андропова,​ которое,​ естественно,​ было переслано в тот же Госкомиздат. Пришел вежливый ответ, что вопрос будет рассмотрен дополнительно,​ для чего создана специальная рабочая группа во главе с известным писателем-фантастом Еремеем Парновым. Заключение этого авторитетного автора отец мне не показывал,​ но, как я понял, выводы его были не в пользу романа... Отцовские друзья не так уж давно предлагавшие переиздать «Наследника»,​ ссылались на угрозы мирового империализма,​ на международную обстановку,​ на политику... Не думаю, чтобы «Наследник» остановил тех, кто угрожает «звездными войнами»,​ или международных террористов. А вот нашей молодежи он, думается,​ действительно может быть очень полезен. Почему?​ Да по той простой причине,​ что чтение приключенческой литературы,​ увлечённость ею есть дело благое и доброе,​ потому что человек,​ запоем читающий «Наследника»,​ не станет в это время (а даст бог и вообще никогда!) слушать тяжелый рок и балдеть от анаши или опиума. 
 +«...Главным моим самым заветным желанием является – служить моим молодым товарищам по трудным новостройкам,​ быть им полезным и интересным,​ отвлекать их от «козла» и бутылки (от наркотиков и «хэви металла» – добавить бы нужно сегодня! – Ф.Ш.) увлекать сюжетной остротою и идейной глубиной,​ романтикой образов,​ перекликающихся с самой жизнью»,​ – так писал отец в своем, едва ли не единственном официальном обращении о переиздании «Наследника». Книга эта учит добру, хорошему вкусу, добротному языку. Она напоминает звонкую старую песню, будто бы после долгих радио- и телезавываний вдруг прорвался живой голос настоящего певца, и песни он поет знакомые,​ не раз когда-то слышанные... 
 +Кстати,​ пришлось мне недавно застрять в тайге, в избушке с коптилкой соляровой. Бессонница одолела,​ и ночами частенько я слушал транзистор. Прозвучало как-то в передаче радиостанции «Юность»,​ что наши парни в Афганистане идут в бой под песни Аллы Пугачевой и Валерия Леонтьева. Уж каких только «роковых» мотивов,​ какой только «музыки поп» сейчас не услышишь! А вот ни «Варяга»,​ ни «Раскинулось море широко»,​ ни «Бригантины» не прозвучало из радиоящичка ни разу... Я же со времен студенческих и даже школьных экспедиций помню и люблю строки,​ так четко сочетающиеся теперь с памятью об отце: 
 +И в беде, и в радости,​ и в горе –  
 +Только чуточку прикрой глаза – 
 +В флибустьерском дальнем синем море  
 +Бригантина поднимает паруса! 
 +Не хочу ругать новые песни и новое время, но, вспоминая нашу первую встречу с отцом в енисейской тайге у Маклаково после долгой разлуки (сколько дичи было там, какая была охота!),​ хочу надеяться,​ что не будут забыты хорошие слова эти, как не забудется и не уйдет в небытие романтика прошлого. 
  
 ===== Фотоархив ===== ===== Фотоархив =====
штильмарк_роберт_александрович.txt · Последние изменения: 2014/07/02 09:37 — ram3ay